Беренника
Есть только свет и тьма. Те, кто еще не выбрал сторону, тоже служат тьме.
Внезапно, кстати, но заявка на вампирском фесте исполнена. И как исполнена, однако! :hlop:
Заявка: Себастьян ЛаКруа\ж!ГГ Вентру. На фразу князя: "Мы с тобой одной крови, ты и я...", любой рейтинг, предпочтительнее не дез-фик, не стеб.

Собственно, исполнение автора Синяя_звезда.

Скорее постканон, чем AU (хотя предполагается, что ГГ не сообщала Штраусу то, что ей говорили о сотрудничестве ЛаКруа и квей-джин, а отдельно указывала причины, по которым опасность представляли и ЛаКруа в его тогдашнем состоянии, и квей-джин; но это можно не учитывать), концовка Камарильи.

Исполнение №1, 983 слова.

Первым, о чём она позаботилась, было спасение.
Вторым — вечность.
— Понимаешь ли ты, чего просишь? — Штраус, склонив по обыкновению голову, тяжело смотрел поверх цветных стёкол, и сдержанность его не скрывала разочарования.
Если бы её сердце по-настоящему билось, Штраус без малейших вампирских способностей расслышал бы стук. Она отдала победу Камарилье, не узнав, что сделают с побеждённым; она позволила увести его, не получив никаких гарантий; и теперь она отчаянно боялась опоздать.
— Понимаю, что прошу милости для существа, казнившего моего Сира.
Сильный аргумент. Камарилья всегда была падка на проявления человечности.
— Будь по-твоему, новообращённая, — Штраус пожал плечами; в кресле ЛаКруа он расположился удивительно удачно, словно обстановку подбирали под вкусы тремеров, и проникновенные речи о пагубном влиянии власти стали ещё забавнее прежнего. Винтик механизма, сам себе оплативший позолоту. — Сейчас ни один Сородич в городе не осмелится оскорбить победителя квей-джин, и я не стану исключением. Но помни, что авторитет куда проще потерять, чем заработать, и внимательно следи, чтобы твой подопечный не доставил Камарилье новых неприятностей. Я сделаю всё, чтобы Первородные не отвергли твою просьбу. Необходимость подчиняться младшему — достаточное наказание для вентру.
Она почти ненавидела Штрауса за эту снисходительность.
Она знала, что он прав — и что он даже не представляет себе, сколь чрезмерным способно оказаться такое унижение.

— Зачем ты это сделала? — не выдержал ЛаКруа на третью ночь. Он всё ещё ожидал почтительных докладов, но тот, кого прямо на эшафоте освободили от смертной казни, всегда терзается, не зная причин нежданного помилования; для ЛаКруа муки оказались сильнее привычки.
Она усмехнулась, подкинув ему ещё одну загадку:
— Почему я не должна была этого делать?
«Тысячи причин!» — сперва сказал бы он.
«Только одна», — должен был сообразить он.
— Я так или иначе мешаю твоему продвижению в иерархии Камарильи.
Возрождение его способности мыслить быстро и про себя не могло не радовать.
— Есть возможности, которые ты пока не в состоянии учесть. Но ты знаешь, как это бывает — вспомни, как легко ты изменил своё решение насчёт моей судьбы, стоило Найнсу вмешаться; вспомни, как легко осознал, что лишних рабочих рук не бывает. У тебя есть опыт — он может оказаться полезным мне. Полезным нам.
Наблюдать за борьбой недоверия, надежды и азарта, отразившейся на лице неудавшегося повелителя вампирских полчищ, было увлекательно.
А она всё никак не могла решить, как ей теперь обращаться к нему.

Иногда он рисовал на бумаге подозрительные четырёхугольники, быстро превращавшиеся в вариации на тему злосчастного саркофага; она утешалась тем, что куда чаще своими эскизами ЛаКруа раскрывал перед ней двери бальных залов наполеоновской эпохи, переулки Лондона ревущих двадцатых или просторы стран, названия которых она по-прежнему не могла запомнить.
Или её собственные отражения.
Если бы зеркала ещё могли хоть что-нибудь ей поведать, они давно кричали бы про бесстыдную лесть.
А вентру всегда ценили правильный выбор лести.
— Теперь ты понимаешь, насколько безумным делало тебя желание заполучить саркофаг?
— Понимание не вернёт мне власть над городом, — ЛаКруа упрямо вёл начатую линию — через весь новенький лист.
— Депрессия — тем более. Чисто физически, конечно, ты от неё защищён, но очень сложно помешать целеустремлённому человеку страдать с упоением.
— Мне опять хочется спросить тебя — зачем? — тонкий грифель беззвучно переломился. Ей даже не пришлось смотреть на ЛаКруа — она и так знала, как именно тот улыбнулся. Большинство его гримас она успела выучить наизусть; ироничная ей очень нравилась. — Мы с тобой встретились, когда я был… не в лучшем состоянии. И с каждым заданием для тебя оно только ухудшалось. Что дало тебе повод для иной оценки?
«Прогрессирующее сумасшествие несложно заметить», — хотела бы ответить она.
Или, лучше: «Я воспринимаю тех, с кем работаю, как партнёров, а не как разменные монеты — для этого, знаешь ли, приходится изучать характеры».
«Ты бы тоже присмотрелся к тому, кто чуть тебя не убил и мог попытаться это сделать снова», — а вот это, пожалуй, не стоит упоминать даже в гневе.
— Ты как-то сумел стать Князем в городе, где никто не питал к тебе симпатии. Более того, любой Первородный мог бы потребовать твоего смещения — но ни один из них этого не делал, пока твоё безумие не стало очевидным.
ЛаКруа взглянул на неё так, что она почувствовала: её только что приняли в какой-то специальный почётный клуб. Вполне возможно, «клуб разумных политических решений им. Себастьяна ЛаКруа».
Ей хотелось бы верить, что на самом деле её признали настоящей вентру.

— Тунг однажды заявил мне, что в Санта-Монике всего четыре Сородича; представляешь, что означает в таких условиях появление пятого? — она провела рукой по краю бокала и нервно щёлкнула ногтём по стеклу; как оказалось, в способной оценить изящество компании пить хорошо сервированную кровь гораздо приятнее. — Нас по-прежнему совсем мало, а мы уничтожаем друг друга с усердием, достойным лучшего применения.
— Кому как не тебе, — отвесил шутливый полупоклон ЛаКруа, — известна конкуренция за власть, начинающаяся с самых мелких сообществ.
— Вот и главная проблема нашего клана. Ты сказал мне тогда — мы с тобой одной крови, ты и я.
«И я, как типичный романтик, решила, что для тебя это важно».
— И мы не можем отказаться от этого знания.
«И я не хочу ждать от тебя удара в спину».
— Мы — вентру, Себастьян. Мы не должны давать другим кланам возможность стравливать нас друг с другом. У нас есть монополия на понимание политики, но нет монополии на жажду власти. Если два вентру измотают друг друга, кто-то третий — и весьма вероятно, дитя другого клана — займёт то место, за которое они сражались. Пока мы будем позволять своим страстям управлять нашим восприятием окружающих, мы будем терять слишком много времени, средств и талантов.
К счастью, ЛаКруа даже не нужно было отвечать: такое согласие она просто чувствовала, как что-то закономерное, как часть той клановой связи, которую она пестовала в себе с момента, когда услышала — «ты и я».
Поэтому он задал вопрос, который действительно её напугал — впервые за много месяцев:
— Существование без страстей довольно печально, ты не находишь?
— Я думаю, если мы объединим усилия, мы найдём какие-нибудь менее разрушительные страсти… как насчёт вкусной еды? Что сказал бы про наш выбор тот ресторанный критик — мистер Флейтон, кажется?
Под неловкий звон бокалов она вдруг увидела лицо ЛаКруа слишком близко.
Если ему всё было настолько очевидно с самого начала — ну и подлец же он.
— Боюсь, у меня другое предложение. Непосредственно связанное с укреплением внутриклановых связей.

@темы: Vampires, WoD, World of Darkness, Вампиры, Ваше мнение в этом обществе никому не интересно, у нас демократия! (с), Линии Крови, Мир Тьмы, Фетиш, бросив кости на доску, дурман твири, рекомендации, хэдканон